Почему экономическая наука бессильна

 

Почему экономическая наука бессильна

Пол Кругман рассказывает, почему кризис застал экономистов врасплох, разоблачает «пресноводных» и возвещает победу кейнсианства  2 (from http://slon.ru/)
 

Наука бессильна | От Смита до Кейнса и обратно | Лучший из миров | Проблемы с макроэкономикой |Тупоконечники и остроконечники | Не ждали | ФРС без патронов | Экономисты в зазеркалье |Поведенческая экономика | Заново открывая Кейнса

Сейчас в это трудно поверить, но не столь давно экономисты поздравляли друг друга с успехами своей науки. Эти достижения – так, по крайней мере, казалось – были и теоретическими, и практическими, и сулили всей сфере экономической науки золотой век. Что касается теорий – казалось, найден способ разрешить внутренние споры. Так, в статье 2008 года, озаглавленной «Состояние макроэкономики», Оливье Бланшар из Массачусетского технологического института (MIT), (сейчас он занимает пост главного экономиста МВФ), заявил, что «макроэкономика в хорошем состоянии». По его словам, все старые битвы окончены, произошло «сближение взглядов». 

Да и экономисты-практики считали, что у них всё под контролем: «Основная задача предотвращения депрессий – решена», – заявил Роберт Лукас из Чикагского университета в президентском обращении к Американской экономической ассоциации в 2003 году. В 2004-м Бен Бернанке, бывший профессор из Принстона, который сейчас возглавляет Федеральную резервную систему, восхвалял Великую Умеренность в экономических проявлениях, которая стала результатом улучшений в экономической политике. 

А в прошлом году все рухнуло. 

НАУКА БЕССИЛЬНА

Лишь немногие экономисты видели приближение нынешнего кризиса, но неспособность предсказать его – наименьшая из проблем экономической науки. Куда важнее то, что вся отрасль оказалась не в состоянии увидеть саму возможность катастрофических отказов рыночной экономики. В золотые годы экономисты из финансового сектора уверовали, что рынки в основе своей принципиально стабильны, то есть акции и прочие активы всегда оцениваются совершенно верно. 

В самых распространенных математических моделях, которыми пользовались для прогнозирования экономисты, ничто не предполагало саму возможность коллапса вроде того, что случился в минувшем году. 

Макроэкономисты, конечно, расходились во взглядах. Но, в основном, спорили те, кто настаивал на том, что экономики со свободным рынком никогда не сбиваются с пути, и те, кто считал, что экономики вполне могут то тут, то там отбиться от общего стада, зато любые крупные отклонения от пути процветания могут быть (и будут) исправлены всемогущим государством. 

Ни одна из сторон не была готова к тому, что придется иметь дело с экономикой, слетевшей с рельсов, несмотря на все усилия правительства. 

В свете кризиса стало ясно, что дыры в экономической теории разверзлись шире некуда. Тот же Лукас заявил, что планы администрации Обамы относительно стимулирования, – это «халтурная экономика», а его чикагский коллега Джок Кокрейн – что планы эти опираются на «сказки с дурной репутацией». 

В ответ Брэд Делонг из университета Калифорнии в Беркли написал об «интеллектуальном коллапсе» чикагской школы, а лично я говорил, что комментарии чикагских экономистов, – результат Смутного времени в макроэкономике, во время которого были утрачены тяжким трудом добытые знания. 

Что случилось с экономической наукой? И куда она теперь отправится? 

Как мне представляется, экономика сбилась с пути, потому что экономисты в массе своей ошибочно приняли за правду красоту, облицованную убедительно выглядящими математическими выкладками. 

До Великой депрессии большинство экономистов сходились во взглядах на капитализм как на совершенную или наиболее близкую к совершенной систему. Этот образ не устоял перед массовой безработицей, но когда воспоминания о Депрессии поблекли, наука экономика снова закрутила роман со старым, идеализированным взглядом: мыслящие индивидуумы взаимодействуют на совершенных рынках. На этот раз все это подкреплялось навороченными красивыми уравнениями. 

Безусловно, обновленный роман с идеализированным рынком был частично реакцией на меняющиеся политические веяния, частично – желанием приобщиться к материальным благам. Творческий отпуск в Институте Гувера и предложение о работе на Уолл-Стрит на дороге не валяются. 

Но все же главной причиной провала было желание найти всеобъемлющий и элегантный подход, который заодно давал бы экономике шанс блеснуть математическим мастерством. К несчастью, это романтизированное и облагороженное видение экономики привело большинство экономистов к игнорированию всего, что, в принципе, могло пойти не так. 

Они демонстративно не замечали пределов человеческой рациональности (которая часто приводит к пузырям и банкротствам); проблем организаций, которые становились неуправляемыми; несовершенства рынков – особенно финансовых, – которые могут заставить экономическую операционную систему претерпевать внезапные, непредсказуемые обвалы; опасностей, которые возникают, когда те, кому следует регулировать ситуацию, не верят в саму возможность регулирования. 

Гораздо сложнее предсказать, куда наука экономика двинется теперь. 

Почти наверняка экономистам придется научиться жить с беспорядком. То есть, им придётся принять значимость нерационального и часто непредсказуемого поведения, быть готовыми к разного рода несовершенствам рынков. И признать, что до элегантной экономической «теории всего» пока далеко. 

На практике это превращается в рекомендации вести более осторожную политику – и не отключать экономические противовесы и системы безопасности, полагаясь на то, что рынок решит все проблемы. 

ОТ СМИТА ДО КЕЙНСА И ОБРАТНО 

 

Создание экономики как науки обычно приписывается Адаму Смиту, который опубликовал в 1776 году книгу «Богатство народов». За последующие 160 лет был разработан обширный корпус экономической теории, в основе которой лежала вера в рынок. 

Да, экономисты признавали, что могут быть случаи, в которых рынок рухнет, самый значимый из которых – «влияние внешних факторов», когда люди перекладывают на других некие затраты, сами при этом ничего не платя. Пример: автомобильные пробки и загрязнение окружающей среды. 

Но базовое допущение «неоклассической» экономики (названной в честь теоретиков конца XIX века, которые продолжали в подробностях разрабатывать концепции своих «классических» учителей) заключалось в том, что мы должны верить в рыночную систему. 

Эта вера была, впрочем, расшатана Великой депрессией. На самом деле, даже во время полного коллапса кое-какие экономисты настаивали: все, что случается в рыночной экономике, – верно. «Депрессии – вовсе не зло», – заявлял Джозеф Шумпетер в 1934 году. В 1934-м! «Они просто нечто, что должно случаться», – добавлял он.

 

Но многие экономисты, – а в конце концов, и большинство экономистов – обратились к догадкам Джона Мейнарда Кейнса, чтобы попробовать объяснить случившееся и найти лекарство от будущих депрессий. 

Кейнс, несмотря на все, что вы могли о нем слышать, не хотел, чтобы правительство управляло экономикой. 

Он сам считал свой анализ, изложенный в шедевральном труде 1936 года «Общая теория занятости, процента и денег», «умеренно консервативным в выводах». Он хотел починить капитализм, а вовсе не заменить его на что-то другое. Но он оспаривал соображение, будто экономики со свободным рынком могут функционировать без няньки, и особенно презирал финансовые рынки, которые, по его мнению, были заняты краткосрочными спекуляциями и не обращали внимания на базовые показатели экономики. 

И он призывал правительство к активному вмешательству: печатать больше денег и, если нужно, много тратить на общественные работы, – чтобы бороться с безработицей во время экономических спадов. 

Важно понимать, что Кейнс не ограничился самоуверенными заявлениями. Он сделал много больше: «Общая теория» – это сильный, глубокий анализ, который убедил лучших молодых экономистов того времени. 

Однако история экономики за последние полвека – это, по большому счёту, история ухода от кейнсианства и возвращения к неоклассицизму.

Неоклассическое возрождение возглавил Милтон Фридман из Чикагского университета, который еще в 1953-м заявил, что неоклассическая экономика вполне годится для того, чтобы описывать реальные экономические процессы, и что она «невероятно плодотворна и достойна полного доверия». 

А что же тогда с депрессиями? 

Контратака Фридмана на Кейнса началась с доктрины, известной как монетаризм. Монетаристы, в принципе, были согласны с идеей, что рыночной экономике необходима тщательно спланированная стабилизация. «Мы все сейчас кейнсианцы», – сказал однажды Фридман. Правда, потом он настаивал, что цитату вырвали из контекста. 

Как бы то ни было, монетаристы утверждали, что ограниченная, ясно очерченная форма государственного вмешательства, – а именно, указания центральным банкам относительно денежного предложения, суммы наличных в обороте и контроль над темпом роста банковских депозитов – это все, что нужно, чтобы предотвращать депрессии. Стоит отметить, что Фридман и его коллега Анна Шварц доказывали: если бы Федеральный резерв хорошо делал своё дело, Великой депрессии не было бы. 

Позже Фридман привёл убедительные доводы против сознательных попыток правительства опустить безработицу ниже её «естественного» уровня (сейчас считается, что для Штатов это 4,8%): он предсказывал, что чрезмерно экспансивная политика приведет к комбинации инфляции и высокой безработицы, – предсказание, которое подтвердилось стагфляцией 1970-х, что сильно повысило доверие к антикейнсианскому движению. 

Однако антикейнсианская революция зашла намного дальше позиции Фридмана, которая смотрится относительно умеренной по сравнению с тем, что говорили его последователи. Среди финансовых экономистов пренебрежительный взгляд Кейнса на финансовые рынки, как на «казино», заменила теория «эффективного рынка», которая утверждала, что финансовый рынок всегда устанавливает верные цены на активы, исходя из доступной информации. 

Тем временем многие макроэкономисты полностью отвергли схему, разработанную Кейнсом для описания экономических спадов. Некоторые вернулись к взглядам Шумпетера, рассматривая рецессии как нечто хорошее, часть процесса приспосабливания экономики к изменениям. 

И даже те, кто не хотел делать столь сильных утверждений, соглашались, что любая попытка противиться спаду принесет больше вреда, чем пользы. 

Не все макроэкономисты хотели идти по этой дорожке: многие стали называть себя «новыми кейнсианцами» и продолжали верить в активную роль правительства, но даже они в большинстве своем допускали, что инвесторы и покупатели действуют рационально и что рынки в целом делают все правильно. 

Конечно, были и исключения: некоторые экономисты спорили с предположением о рациональном поведении, сомневались, что финансовым рынкам можно доверять, и указывали на длинную историю финансовых потрясений, у которых были разрушительные для экономики последствия. 

Но они плыли против течения и не могли получить признания – им мешало всепроникающее и, как потом оказалось, глупое самодовольство. 

ЛУЧШИЙ ИЗ МИРОВ 

В 1930-х финансовые рынки по понятным причинам не особенно пользовались уважением. Кейнс сравнивал их с «этими газетными соревнованиями, где участники должны выбрать шесть самых красивых лиц из сотни фотографий, а приз доставался тому, чей выбор наиболее соответствовал средним предпочтениям участников в массе; то есть каждый должен был выбирать не те лица, которые ему самому кажутся привлекательными, а те, которые, по его мнению, с большей вероятностью привлекут внимание других участников». 

Кейнс считал очень плохой идеей позволить этим рынкам, где спекулянты проводили время, гоняясь друг за другом, навязывать важные бизнес-решения: «Когда развитие инфраструктуры целой страны становится побочным продуктом жизнедеятельности казино, скорее всего, здесь что-то не так». 

Примерно к 1970-м наука о финансовых рынках, кажется, была захвачена вольтеровским доктором Панглоссом, который настаивал на том, что мы живем в лучшем из миров, где все имеет причину и следствие. Разговоры об иррациональности инвесторов, о пузырях, о разрушительной спекуляции фактически испарились из академического дискурса. 

Доминировала «гипотеза эффективного рынка», которую продвигал Юджин Фама из Чикагского университета. Она гласит, что финансовые рынки оценивают активы строго по их реальной стоимости, исходя из всей доступной информации. Например, цена акций компании всегда тщательно отражает ее ценность, исходя из имеющейся информации относительно доходов компании, ее деловых перспектив и так далее. 

К восьмидесятым годам финансовые экономисты, особенно Майкл Дженсен из Гарвардской школы бизнеса, утверждали, что поскольку рынки всегда ставят верную цену, то лучшее, что могут сделать главы корпораций, – не для себя самих, а для экономики, – это повышать ценность своих акций. Другими словами, финансовые экономисты верили, что мы должны отдать развитие экономической структуры государства во власть того, что Кейнс называл «казино». 

Сложно спорить с тем, что эта трансформация в науке была обусловлена внешними событиями. Действительно, воспоминания о 1929-м постепенно таяли, но рынки сначала играли на повышение, с множеством примеров неумеренных спекуляций, а потом они начинали играть на понижение. 

В 1973 – 1974 гг., например, акции потеряли 48% своей стоимости. Да и обвал акций в 1987-м, когда индекс «Доу» упал примерно на 23% за один день по совершенно неясной причине, должен был вызвать хотя бы легкие сомнения в рациональности рынка. 

Впрочем, эти события, которые Кейнс счел бы доказательством ненадежности рынков, не смогли справиться с красотой идеи. 

Теоретическая модель, которую разработали финансисты, допустив, что всякий инвестор рационально выдерживает баланс «риск против прибыли» – так называемая модель оценки долгосрочных активов, или CAPM (Capital Asset Pricing Model), – поразительно стройна и, если вы примете ее допущения, еще и очень полезна. 

Она не только подсказывает, как выбирать портфель, она подсказывает, как оценивать деривативы – сделки поверх сделок. Стройность и польза новой теории привели к серии Нобелевских премий ее создателям, а многие ее последователи получили награды на рынке. Вооруженные новыми моделями и внушительными математическими способностями (все больше тайн CAPM требовало вычислений, доступных разве что ученому-физику) средней руки профессора из бизнес-школ могли стать (и становились) большими учеными на Уолл-Стрит, получая соответствующие зарплаты. 

Честно говоря, финансовые теоретики приняли гипотезу эффективного рынка не только потому, что она была элегантна, удобна и прибыльна. Они собрали довольно много статистических данных, которые сначала казались очень многообещающими. Но эти данные были странно однобоки. Финансовые экономисты редко задавались, казалось бы, очевидным вопросом (на который, впрочем, нелегко ответить): «имеют ли смысл такие цены на активы, если учитывать, например, такие основополагающие вещи из реального мира, как доходы?» Вместо этого они спрашивали только, имеют ли смысл цены на акции, учитывая другие цены на акции. 

Ларри Саммерс, который сейчас занимает пост главного советника по экономике в администрации Обамы, однажды поддразнил профессоров-финансистов, придумав метафору о «кетчупных экономистах», которые «доказали, что бутылка кетчупа в 500 мл стоит в два раза дороже, чем бутылка кетчупа в 250 мл» и сделали из этого вывод, что рынок кетчупа работает совершенно эффективно. 

Но ни эти насмешки, ни более вежливая критика от экономистов вроде Роберта Шиллера из Йельского университета, не возымели особого эффекта. Финансовые теоретики продолжали считать, что их модели в целом являются верными, и так же считали очень многие люди из тех, кто принимал важные решения во всем мире. Не последним из них был Алан Гринспен, тогда председатель Федеральной резервной системы и многолетний сторонник финансовой дерегуляции. 

Причины его склонности закрывать глаза на предупреждающие сигналы об опасности низкокачественного кредитования или игнорировать все более угрожающий по размерам жилищный «пузырь» лежали, по большей части, в уверенности, что в современной финансовой экономике все под контролем. 

В 2005 году произошел очень характерный случай на юбилейной конференции в честь пребывания Гринспена в должности: один смелый докладчик по имени Рагхурам Раджан (удивительно, но он был из Университета Чикаго) представил доклад, предупреждающий о том, что финансовая система берет на себя потенциально опасный уровень риска. Его доклад был жестоко обсмеян почти всеми присутствующими. 

Включая, кстати, Ларри Саммерса, который назвал его предупреждения «ничем не подкрепленными». 

Однако в октябре прошлого года Гринспен признал, что он «шокирован и не в силах поверить» в то, что «все здание его интеллектуальных воззрений рухнуло». 

А так как падение здания интеллектуальных воззрений Гринспена одновременно оказалось и падением объективно существующих мировых рынков, результатом стала жестокая рецессия – худшая, по многим показателям, со времен Великой депрессии. 

Что же должны сделать политики? К сожалению, макроэкономика, которая, по идее, должна была дать пример решения проблем хромающей экономики, сама была повреждена. 

ПРОБЛЕМЫ С МАКРОЭКОНОМИКОЙ 

 

«Мы навлекли на себя колоссальные неприятности, не справившись с управлением тонкой и сложной машиной, механизмы работы которой мы не до конца понимаем. Результат таков, что богатство и процветание могут стать недостижимыми на какое-то, может быть, довольно долгое время». 

Так писал Джон Мейнард Кейнс в статье «Великое падение 1930-х», в которой он пытался объяснить причины случившейся катастрофы. Для всего мира богатство и процветание тогда в самом деле оказались на весьма долгое время недостижимым: понадобилась Вторая мировая война, чтобы Великая депрессия окончательно ушла в прошлое. 

Почему диагноз Кейнса относительно Великой депрессии как «колоссальных неприятностей» был сначала таким убедительным, но позже, около 1975 года, экономисты разделились на два воюющих лагеря? 

Я люблю объяснять суть кейнсианской экономики на примере реальной истории, которую можно воспринимать также и как притчу: расскажем игрушечную версию тех потрясений, которые могут произойти с целой экономикой. В качестве объекта возьмем «Капитолийский кооперативный детский сад». 

 

This entry was posted in Uncategorized and tagged . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s