Лекция 8(part 2): Агрессия разума: http://gilbo.ru/index.php?page=lec8

Если из сказанного выше сделать вывод, что за все ужасы XX века вина лежит на просветителях, позитивистах или марксистах, это будет ошибкой. Агрессия разума была лишь одной из тенденций кризиса традиционного общества, которое готовилось к коренному изменению. Быстрое расширение сферы “Я” и соответствующий рост производительных сил (главной из которых, является человек) знаменует период перехода от общества масс к обществу свободных личностей.

В разных странах эти изменения реализовывались разными путями. Процесс перехода был ознаменован нарушением равновесия и связанными о ним эксцессами, но уже виднеется на горизонте конечный пункт этого движения – новое постиндустриальное общество.

Можно ли было пройти этот путь без эксцессов? Можно ли было эти эксцессы предвидеть и оценить? На этот вопрос я сразу отвечу утвердительно: да, философы-гуманисты предвидели и отразили эти эксцессы, да, они указывали на опасность игнорирования человеческой пророды. Кризис равновесия и поиски выхода из него отразились в творчестве Къеркегора и Шопеншуэра, Ницше и Бергсона, Достоевского и Соловьёва, Шпенглера и Бердяева, Фрейда и Юнга, Сартра и Фромма, Камю и Солженицына. Все они пытались понять происходящее и найти противовес голому рационализму, разрушительной агрессии.

*

Долгие годы мы были отлучены от родника гуманистической философии, и еще пройдет много времени, пока мы сможем освоить ее и интегрировать в нашу культуру.

Пожалуй, первыми, кто глубоко осознал, и отразил кризис веры и морали, были Кьеркегор и Достоевский. Их герой – человек XIX века, который мучается вопросами, не имеющими ответа. Вера, дававшая ответ на все жизненные и моральные вопросы, рухнула, и образовалась пустота – место для мучительной саморефлексии, неразрешимых диссонансов души. Резкий рост невротических заболеваний, отмеченный во второй половине XIX века, массовая эпидемия истерии – вот первые результаты этого кризиса.

Мучительная саморефлексия, болезнь века, – главная тема со школы знакомого, но почти не понятного романа “Преступление и наказание”. Его герой – человек, лишенный веры. Он верит только в разум и от своего разума ждет ответа на вопросы морали. Раскольников не понимает, что этот ответ – вне его, и индивидуальный разум бессилен найти ответ, он может быть только результатом длительной эволюции общества. Кризис морального сознания выражается в ослаблении “сверх Я”, спасовавшего перед разумом, в атрофии сдерживающих центров личности. Личность выламывается из социального контекста и инстинкты агрессивного животного, не сдерживаемые цензурой, реализуются в убийство.

Хотя внешне содержание мышления Раскольникова выглядит как поиск ответа на вопрос морали, в действительности его суть лишь отражение борьбы “сверх Я” с иррациональными стремлениями. Раскольников не ищет ответ, он знает ответ, ответ, усвоенный еще в детстве. Он лишь стремиться преодолеть запрет своего “сверх Я”, открывая этим путь наружу инстинкту агрессии. То, что какое-то время это ему удается – как раз выражение кризиса веры и морали в обществе, выразившегося в нарушении равновесия в пользу животных инстинктов.

Достоевский глубоко осознал, что эта тенденция чревата гибелью для общества. Он ищет путь восстановления равновесия в обществе, но находит его не на пути рационализации бессознательного, расширения за его счет сферы “Я”, но наоборот – на пути добровольного сужения сферы “Я” в пользу “сверх Я”. Путь этот – возвращение в лоно церкви, возрождение религии и вместе с ней религиозной морали. Истовостью веры и призывами к этой истовости он пытается заглушить сознание того, что пути назад ужи нет. К этому времени относится его сближение с Победоносцевым, который пытается найти выход из духовного кризиса нации путем насильственного насаждения религиозности, чем только окончательно подрывает доверие к церкви. Ощущение безысходности, к которому пришел Достоевский в последние годы жизни, было главной трагедией русского гения.

*

По иному отразился кризис веры в творчестве немецкого философа Фридриха Ницше. Современный ему кризис морали Ницше воспринимает как вечный кризис.

Борьба инстинктов и “сверх Я” воспринимается Ницше как борьба подавляемой свободной личности против давящих запретов культуры. Это давление для Ницше – главная причина мучений человека, и он отрицает мораль. “Мы во всем держимся мнений, кем-нибудь внушенных нам” – говорит его пророк Заратустра с горечью и презрением. Цель Заратустры – освободить человека ото всех внушенных ограничений, сделать его свободным, чтобы он мог “сам творить свое добро и свое зло”. Свободный человек Ницше – сам творец своей морали, он – высший человек.

Сын своего века, Ницше игнорирует роль бессознательного, он понимает борьбу односторонне – как борьбу “Я” и “Сверх Я”. Философия Ницше продолжает идеалы философов Ренессанса: Человек превыше всего: превыше государства, установлений, морали. Ницше заостряет эту установку и доводит до крайности, за которой она грозит превратиться в свою противоположность. И балансируя на этом краю Ницше создает свое великое учение – имморализм.

“Я люблю людей” – говорит Заратустра, и он же затем говорит: “Сверхчеловек на сердце у меня; он – мое первое и единственное… То, что я могу любить в человеке – это то, что он преходящ и смертен”.

В философии имморализма Ницше с пронзительной заостренностью отражает философию морали интеллектуального психологического типа. Имморализм – агрессия разума против морали.

“Я стремлюсь к делу своему” – говорил Заратустра. – “Себя приношу я в жертву любви своей и ближнего своего со мной, – так говорят все созидающие. А все созидающие – тверды.” Стремление к делу своему, лишённое моральных ограничений, оправдание средств целью, голый разум и воля – вот сверхчеловек Ницше. Дело – превыше всего, мораль – его служанка, сверхчеловек сам устанавливает себе мораль, исходя из интересов дела.

“Созидать – вот великое избавление от страданий, великое облегчение жизни!”. “Свободный от чего? Какое дело до этого Заратустре? Но глаза твои ясно должны возвестить мне: свободный для чего? Можешь ли ты создать себе сам свое зло и своё добро и поставить над собою, как закон, собственную волю? Можешь ли ты быть сам себе судьею и мстителем закона своего?”

Ницше пытается анализировать происхождение морали. В мифологических образах его “Генеалогии морали” удивительным образом переплетались глубина понимания и односторонность. Он выделяет двух типов – белокурую бестию с одной стороны и с другой – иудея или христианина (здесь Ницше не делает разницы). Первый – воплощённая сила, энергия, отрешение, второй – слаб и неагрессивен, чтобы выжить он придумывает нормы морали – и накидывает их как сеть на белокурую бестию, подавляя ее страсти и влечения.

Этот миф – бунт индивидуализма против общества, стремление к абсолютной свободе. В символической форме в нем отражается борьба за расширение сферы “Я” за счет “сверх-Я”, но одновременно “Я” капитулирует перед инстинктами, беря их себе в союзники. Вывод Ницше – должно освободить белокурую бестию. Так оказывается, что его свободный от всего сверхчеловек – доисторическое животное.

Философия Ницше – это и его жизнь. В откровениях гения проглядывает та же мучительность преодоления морали, что и в исканиях Раскольникова. Но Раскольников под влиянием патриархальной среды уступает диктату “сверх-Я” и тем спасает себя как личность. Ницше, сознательно отгородившийся от реального мира, все же преодолевает своё сверх-Я – и это преодоление оказывается распадом личности, приводит его в сумасшедший дом, где гений и кончает свои дни.

Учение и судьба Ницше – высшая кульминация кризиса морали. Он был предвестником эры всеобщего паранойяльного психоза. Поиск выхода из этого кризиса – содержание философии младшего современника Ницше Зигмунда Фрейда.

*

Фрейд стоял у истоков научной психологии, ему принадлежит открытие структуры личности, анализ структуры и функции духовной культуры человечества. Он первый создал метод объективного познания безсознательного. И всё же Фрейд был сыном своего века – убеждённым рационалистом, по словам Фромма, “последним философом-просветителем”.

Поэтому взгляды раннего Фрейда сближают его и с просветителями и с Ницше. Он объявляет религию вредной выдумкой, навязчивым неврозом, описывает стремление личности вырваться из оков “сверх-Я”. Его атеизм этого времени целиком находится в русле агрессии разума.

И всё-таки Фрейд был первым, кто преодолел односторонность рационализма. Правда для этого ему понадобилась вся его долгая жизнь, опыт мировой войны. Именно после мировой войны, Фрейд окончательно осознаёт роль духовной культуры: “…Развитие культуры можно было бы просто назвать борьбой человеческого рода за существование”.

Фрейд приходит к выводу, прямо противоположному идее Ницше. Если для того высшая ценность – человеческие влечения, то для Фрейда – существование человечества. Если Ницше видит в морали и культуре орудие подавления, то Фрейд – орудие выживания. Если Ницше провозглашает за человеком право самому творить своё добро и своё зло, то Фрейд провозглашает непреходящую важность общечеловеческих ценностей.

Так поздний Фрейд преодолевает рационализм XIX века и обретает ту широту мысли, которая делает его человеком века XXI. Понимая объективный характер расширения сферы “Я”, Фрейд осознаёт необходимость сохранения равновесия, и рационализацией морали одновременной рационализации сферы бессознательного. Теория психоанализа – как раз средство такой рационализации общественного бессознательного, а психоаналитическая терапия – средство достижения равновесия отдельной личности.

По мнению Фрейда психоаналитическое движение должно было стать той структурой в обществе, которая преодолеет его невротизацию, и наступая на сферу бессознательного, уравновесит сужение сферы “сверх-Я”. Это была весьма реалистичная программа преодоления кризиса не на путях реакции, а на пути прогресса. Именно англо-саксонские страны, где психоаналитическое движение развернулось наиболее широко и свободно, избежали в XX веке жестоких эксцессов, захвативших остальной мир. Правда, главная заслуга в этом принадлежала всё же не только психоаналитической терапии, а массовой культуре, к разговору о которой мы ещё вернёмся.

*

По-иному подошёл к проблеме стабилизации Карл Густав Юнг, вместе с Фрейдом стоявший у истоков психоанализа, но изначально не принимавший прямолинейного рационализма. Юнг показал, что в основе человеческой сути лежат некие врождённые механизмы бессознательного, выработавшиеся в ходе длительной доисторической эволюции – архетипы коллективного бессознательного, воздействующие на сознание посредством некоторых универсальных символов.

Роль религии и культуры по Юнгу – обеспечение единства и символической взаимосвязи сознания и бессознательного. Сознание современного человека оторвалось от бессознательного, и этим лишилось символической защиты от коллективного безумия. И безумие настигает человека. Факельные шествия и парады, экстаз культа личности и фанатизм – вот результаты того, что отрицаемые, вытесняемые в бессознательное иррациональные архетипы выходят из-под контроля и помимо сознания начинают диктовать человеку действия, мысли, чувства. Чем больше власть охваченных коллективным безумием толп, тем больше давление на всех инакомыслящих, тем вольготнее властвовать посредственности.

Поэтому то, что утрачено у себя дома, судорожно ждется на Востоке. Человечество не может жить без мифа, миф нужен ему для гармонии, для выживания. Миф одухотворяет существование.

Итак, программа Юнга – не столько наступление на бессознательное, сколько расширение сферы “сверх-Я” за счет формирования новых его структур средствами искусства.

*

К подобному же выводу, явно или не столь явно, пришли многие представители западной интеллигенции. Идея расширения сферы морали присутствует во многих философских учениях XX века. Запад инстинктивно (а частью и сознательно) нашел ту структуру, которая сумела с честью выполнить функцию охраны общественных ценностей – массовую культуру.

Фрейд показал, что в основе массовой культуры лежат механизмы идентификации с лидером (“звездой”), конформизма (некритического усвоения стереотипов деятельности) и символического удовлетворения инфантильных желаний. Психоаналитики в своих исследованиях четко определили те сюжеты, которые способны найти неизменный отклик в душе человека, ориентируясь на детские, вытесненные в бессознательное желания (“Золушка”, “Гадкий утёнок” и т.п.). Например, американская актриса Дина Дурбин снялась в десятках фильмов в ипостаси Золушки, и никому не надоела. У нас в стране среди женской половины населения столь же неизменными успехам пользовался, малохудожественный фильм “Есения”, занявший второе место по кассовым сборам (после “Пиратов XX века”).

На знании и сознательной эксплуатации этих психологических механизмов строилась работа голливудских киностудий – “фабрики грёз”. “Фильмы насилия” ориентировались на символическое удовлетворение садомазохистских влечений, снижая опасность их проявлений в жизни общества. Массовая культура взяла на себя роль психотерапии – сдерживания инстинктов не путём их подавления, а путём символического удовлетворения.

Массовая культура оказалась и мощным инструментом выхода из идеологического кризиса, в который попало западное общество в 60-е годы. Кризис этот, вызванный структурной перестройкой экономики и всего общества, породил огромный всплеск деструктивных настроений у молодёжи. Годившаяся на волне этого протеста англо-саксонская рок-культура стала и знаменем протеста и знаменем символического удовлетворения деструктивных импульсов.

*

Рождение нового общества в СССР в 20-е годы вызвало к жизни новую, советскую массовую культуру. Она успешно выполнила функцию низвержения церкви и охраны новых общественных ценностей (трудового энтузиазма, дисциплины, веры в вождя, ненависти к чужим, патриархальной семьи, атеизма, рационализма). Бодряческая музыка, фильмы про золушек и непогрешимого Вождя, про ненависть к врагам и воинскую доблесть сумели смазать чудовищный диссонанс между идеями общества и реальностью.

Агрессия разума, погубившая в России старые морально-культурные структуры, фактически оставила “Я” один-на-один с бушевавшими инстинктами. Попытка в этих условиях построить рациональное общество была обречена на провал. И единственный путь, который нашло общество для выхода из кризиса, для стабилизации – было насильственное расширение сферы “сверх-Я”, подавления личности. Реакцией на деструктивный разгул стало возрождение недоразрушенных архаических ценностей патриархального общества, насаждение глубокой религиозности (“идеологизация” всех сторон жизни), формирование культа личности вождя. Естественно, что такой путь требовал исключения из общественной жизни людей, не способных до конца подчиниться требованиям отказаться от разума в пользу веры, не способных отказаться от своего “Я” в пользу надчеловеческих ценностей. И всё общество в целом с ненавистью отвергало мыслящих, чувствуя в них угрозу стабильности общества.

Понадобилось два поколения, чтобы немного угас этот пароксизм реакции традиционного общества на агрессию разума. Чтобы одна за другой стали отпадать за ненужностью наскоро возрождённые патриархальные структуры, сдерживающие разрушительный напор страстей. Но ещё и сейчас низвержение этих структур, не уравновешенное одновременно наступлением на бессознательное, грозит жестокими эксцессами .

Уничтожение социальных слоев – носителей рационального (буржуазного) сознания в 30-е – 50-е годы всё же не могло создать традиционного общества стабильного восточного типа с преобладанием идеологии. Само развитие производительных сил требовало и неизменно генерировало носителей рационального сознания. Технический прогресс породил новый слой – техническую интеллигенцию – слой, всё более расширяющийся, который уже в силу особенностей своего сознания вставал в оппозицию традиционному обществу, уже самым фактом своего существования разрушая его ценности. Это противоречие привело в 70-е годы общество к глубокому кризису.

И как реакция на этот кризис “коммунистической” морали возникла новая массовая культура, несущая новые общественные ценности. Используя модифицированные первобытные ритуалы, воспроизводящие суггестогенную обстановку, её вожди внедряли в сознание молодёжи ценности рационального (буржуазного) общества: свободы и независимости (Макаревич), чистоты и самоценности, саморефлексии личности (Гребенщиков), индивидуализма и непримиримости к подавлению свободы (Бутусов) и т.п.

*

Ещё один путь к выходу из кризиса был предложен Эрихом Фромом. Великий философ УХ века поставил своей целью сотворить новую мораль, исходя из человека, его сущности и потребностей. Находясь ещё в плену просветительских иллюзий, Фромм берёт на себя миссию создания и внедрения в общественное сознание новой морали, новой мифологии, миссию, выполнить которую может лишь сама жизнь.

Основной пафос фроммовского учения – непринятие частной собственности, собственнической морали, приобретательства. Идеал образа жизни для него – простое бытие, которое он противопоставляет воле к приобретательству и к власти. Здесь Фромм возрождает и сознательно продолжает традицию Будды, Ганди, Толстого, Мейстера Экхарта. Жизнь как самоценность, жизнь ради духовности, ориентация на поддержание внутреннего равновесия, обуздание и осознание своих страстей, жизнь как любовь к людям и любовь для людей – из ткани этой мечты творит Фромм Этику бытия. Он выхватывает знамя марксизма из рук рационалистов и отмывает его до кристального блеска утопии, превращая коммунизм в тот миф, который должен зацементировать новую этику.

Фромм как бы поворачивает фронт наступления “Я” – от наступления на сверхсознание к наступлению на бессознательное, к рационализации самого человека, а не общества. Этика Фромма – прямая противоположность агрессии разума, противопоставленная этой агрессии и такая же односторонняя в своём пафосе.

Этика Фромма стала знаменем движения Хиппи. В ситуации обострённого кризиса общества в 60-е годы идеи Фромма обрели популярность мифа – и рассеялись как миф. Но и они были шагом на пути общества к равновесию.

*

Сегодняшний день – время разрушения иллюзий. Проснувшийся и освобождённый от цепей разум вновь начинает своё победное шествие, борьбу за расширение сферы “Я”, свободу личности, создание свободного общества. После десятилетий пароксизмов феодальной реакции и застоя мы вновь выходим на магистрал общественного прогресса.

Но на этом пути нас ждет та же опасность – нарушение равновесия между “Оно” и “сверх-Я”, между сверхсознанием и бессознательным. Сегодня опять наступление разума ведётся на давящие патриархальные идеологические структуры, не уравновешенное наступлением на бессознательное, на инстинкты.

И уже мы встречаемся с первыми результатами этой односторонности. Резкий рост преступности, экстремизм, национальная резня, предчувствие гражданской войны – вот лицо вырывающихся наружу деструктивных инстинктов, Мы не можем, не должны их игнорировать снова. Ведь теперь мы знаем, какова она – расплата за нарушение равновесия.

Наша интеллигенция добилась несомненных успехов в разрушении давящих стереотипов сверхсознания, общественное сознание почти свободно от них. Страшный враг поджидает нас с другой стороны – это коллективное бессознательное, биологическая сущность, архаические стремления. Если мы не справимся с ними, нас ждут такие реки крови, что и Сталин содрогнётся в своём гробу у Кремлёвской стены. В борьбе за расширение сферы сознательной личности за счет бессознательного есть лишь один путь – осознание глубинных влечений, поставить их под контроль сознания, приручить зверя в себе.

Для такого осознания на уровне общественного сознания есть лишь один путь – широкая популяризация психоанализа, внедрение его элементов в общественное сознание. На уровне отдельной личности нужна широкая сеть психоаналитической помощи, не меньшая, чем та, что существует в США.

Элементы психоанализа должны прочно войти в жизнь. Массовая культура, средства массовой информации, научно-популярные публикации могли бы пробудить широкий общественный интерес к проблемам овладения собой, познания себя. Группы психоаналитического тренинга и индивидуальные консультации, внедрение психоанализа в школах могли бы за одно поколение резко преобразить наше общество, сделать его свободным, динамичным, стабильным.

Но для того, чтобы психоанализ смог выполнить свою функцию, ему придется преодолеть стену безграмотности, непонимания, неприятия, противодействия тоталитарных структур, для которых психоанализ остается главным врагом, как носитель буржуазной идеологии. Эта стена еще крепка, и вериться в успех психоанализа, при всем оптимизме, с трудом.

Сейчас мало кто способен понять, что выбор дан между расширением свободы и гражданской войной. И очевидно, что Россия выбрала гражданскую войну. Не важно, в каких формах она будет протекать, но реки крови, криминальная дестабилизация и нищета будут ей сопутствовать, как обычно.

This entry was posted in Uncategorized. Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s